workerbf (workerbf) wrote in ru_polit,
workerbf
workerbf
ru_polit

In memoriam или отличие русского от тупого хохла.

Антон Семёнович Макаренко (1 (13) марта 1888, Белополье, Сумской уезд, Харьковская губерния, Российская Империя — 1 апреля 1939, Голицыно, Московская область, РСФСР) — всемирно известный воспитатель, педагог и писатель. Согласно позиции ЮНЕСКО (1988) А. С. Макаренко отнесён к четырём педагогам (наравне с Д. Дьюи, Г. Кершенштейнером и М. Монтессори), определившим способ педагогического мышления в XX веке.

[Историческая справка]Антон Семёнович Макаренко родился 1 (13) марта 1888 года в городе Белополье Сумского уезда Харьковской губернии в семье Семёна Григорьевича Макаренко, рабочего-маляра вагонных железнодорожных мастерских, и Татьяны Михайловны Макаренко (в девичестве Дергачёва), дочери солдата из Николаева. У него были младшая сестра (умерла в детстве) и брат Виталий (1895—1983), впоследствии поручик, участник Брусиловского прорыва, получивший там ощутимые ранения и отмеченный за храбрость наградой, после чего некоторое время помогал А. С. Макаренко (именно он предложил ввести, в частности, элементы игры и военизацию в занятия старшего брата). После Октябрьской революции 1917 году, Виталий Семёнович Макаренко, как белый офицер, вынужден был оставить родину и ушёл с белогвардейцами за границу. Остаток жизни провёл во Франции, где его в 1970 году разыскали западноевропейские биографы Макаренко Г. Хиллиг (ФРГ) и З. Вайц (Франция) и убедили оставить о старшем брате воспоминания.

По поручению Полтавского Губнаробраза создал трудовую колонию для несовершеннолетних правонарушителей в селе Ковалёвка, близ Полтавы, в 1921 году колонии было присвоено имя М. Горького, в 1926 году Колония имени Горького была переведена в Куряжский монастырь под Харьковом; заведовал ею (1920—1928), с октября 1927 года до июля 1935 года был одним из руководителей детской трудовой коммуны ОГПУ имени Ф. Э. Дзержинского в пригороде Харькова, в которых продолжил на практике воплощать разработанную им воспитательно-педагогическую систему.

В 1927 году на базе небольших механических мастерских детской трудовой коммуны им. Дзержинского, под руководством известного педагога и ученого Антона Макаренко, был основан завод ФЭД.
С начала 1934 года начался отсчет серийного выпуска знаменитых фотоаппаратов серии «ФЭД», а в сентябре 1935 года был выпущен десятитысячный фотоаппарат.

Завод ФЭД и сейчас существует в Харькове. И его название (ФЭД - Феликс Эдмундович Дзержинский) у тупых хохлов с их "дэкоммунизацией" (а реально деруссификацией) не вызывает никаких протестов. Видимо они не знают. Тупые же. )))

Автор знаменитой «Педагогической поэмы» (1925—1935).


Это совсем коротенькая историческая справка. Я собственно хотел рассказать совсем о другом. Об идентичности Антона Семёновича. Т.е. кем он считал себя и кем его считали (и считают) люди.
Итак начнём.

Брат А. С. Макаренко — Виталий Семёнович в своей книге «Мой брат Антон Семёнович» пишет:
"… несмотря на своё украинское происхождение Антон был 100 % русским." (Мой брат Антон Семёнович (Воспоминания В. С. Макаренко о брате). — 1985.)
Я напомню, что Виталий Семёнович проживал во Франции и никакого давления в плане изменения своей идентичности и идентичности брата не испытывал.
А вот Антон Семёнович испытывал. Политика коренизации заставила.
По тактическим соображениям (в целях уменьшить для некоторых чиновников число поводов для разгона колонии им. М. Горького) он с определённого года перестаёт указывать в графе национальность слово «русский» (как это ещё было в Крюкове), а начинает писать «украинец». Кстати, именно по этой же причине в анкете при поступлении в Киевский политех появилось "украинец" и у Сергея Павловича Королёва, который во всех своих более поздних анкетах указывал "русский". Ну а как же! Ведь "национальным" кадрам в 1924 году полагались преференции при поступлении.
И на этом основании щщирые имеют наглость до сих пор утверждать, что мол "Корольо́в (родове прізвище Королів !!!) цэ український вчений у галузі ракетобудування та космонавтики".
Антон (чому не Антiн?) Макаренко, "це український радянський педагог і письменник, один із засновників системи дитячо-підліткового виховання".
Послушаем же самого Антона Семёновича.
В письме А. М. Горькому из Харькова от 5 октября 1932 г. Антон Семёнович пишет: «Дорогой Алексей Максимович. […] И ещё одно — мне надоела Украина, ибо я всегда был просто русским человеком, а Москву люблю»
Национальность Макаренко не была тайной и для его современников. Так, в прощальном слове от Союза советских писателей БССР (апрель 1939 года) прямо сказано:
"Союз советских писателей БССР выражает своё глубокое соболезнование по поводу безвременной смерти талантливого русского писателя, орденоносца Антона Семёновича Макаренко, автора выдающихся произведений, широко известных белорусскому читателю."

Но пожалуй самым убийственным аргументом является то, как в своих произведениях Антон Семёнович припечатал українство. Эту ублюдочную идеологию, которая заставляет людей любой национальности отказываться от своей идентичности, веры предков, родного языка, памяти батьков и дидов. И которая делает своего носителя жадным и тупым. Ибо українство приводит к слабоумию.

В приведённой ниже довольно большой цитате из книги "Педагогическая поэма" выделены подчеркиванием места, которые в позднем СССР были подвержены цензуре (шоб нэ обижать вукраиньцев!).
Вы несомненно узнаете в местных тупых хохлах этот архетип "щщирого украиньца". Поехали!

[Хохламм обэрэжно!]"Дерюченко был ясен, как телеграфный столб: это был петлюровец. Он «не знал» русского языка, украсил все помещения колонии дешевыми портретами Шевченко и немедленно приступил к единственному делу, на которое был способен, – к пению «украинських писэнь».

Для тогдашних петлюровцев Шевченко был наиболее удобной дымовой завесой в деле прикрытия настоящей физиономии. Культ Шевченко никакого отношения не имел к социальному содержанию его творчества. Тексты Шевченко были для петлюровца чем-то подобным текстам Священного Писания. Они воспринимались без всякой критики и даже без всякого участия мысли как священнейшие крупинки украинской идеи, как символы украинской державности и как память о великих временах гетманов и козарлюг.

Дерюченко целыми днями старался приспособить ребят к пению «украинських писэнь» и к созерцанию портретов Шевченко. И жизнь самого Дерюченка, и жизнь всего человечества представлялись годными только для подготовки к величайшему мировому празднику – 26 февраля, «роковынам» рождения и смерти Тараса. К этому дню приобретались новые портреты, разучивались новые песни, и в особенности разучивался национальный гимн, легально заменивший «Ще не вмерла Украина», – так называемый «Заповит», который распевался со страшными выражениями физиономий и с дрожью баритонов, а сильнее всего в словах:

И вражою злою кровью
Волю окропите.

Я прекрасно понимал, что злая кровь – это вовсе не кровь помещиков или буржуев, – нет, это кровь москалей и таких ренегатов, как я.

Колонистам некогда было разбираться в сущности петлюровских симфоний. Побаиваясь наших сводных, они работали до вечера, а вечером разбегались по саду, и молебны, посвященные равноапостольному Шевченко, распевались самим Дерюченком, двумя-тремя мельничными и гостями с Гончаровки.

Дерюченко был еще молод. Его лицо все было закручено на манер небывалого запорожского валета: усы закручены, шевелюра закручена, и закручен галстук-стричка вокруг воротника украинской вышитой сорочки. Этому человеку все же приходилось проделывать дела, кощунственно безразличные по отношению к украинской державности: дежурить по колонии, заходить в свинарню, отмечать прибытие на работу сводных отрядов, а в дни рабочих дежурств работать с колонистами. Это была для него бессмысленная и ненужная работа, а вся колония – совершенно бесполезное явление, не имеющее никакого отношения к мировой идее.
...

[30] Начало фанфарного марша
Дерюченко вдруг заговорил по-русски. Это противоестественное событие было связано с целым рядом неприятных происшествий в дерюченковском гнезде. Началось с того, что жена Дерюченко, – к слову сказать, существо абсолютно безразличное к украинской идее, – собралась родить. Как ни сильно взволновали Дерюченко перспективы развития славного казацкого рода, они еще не способны были выбить его из седла. На чистом украинском языке он потребовал у Братченко лошадей для поездки к акушерке. Братченко не отказал себе в удовольствии высказать несколько сентенций, осуждающих как рождение молодого Дерюченко, не предусмотренное транспортным планом колонии, так и приглашение акушерки из города, ибо, по мнению Антона, «один черт – что с акушеркой, что без акушерки». Все-таки лошадей он Дерюченко дал. На другой же день обнаружилось, что роженицу нужно везти в город. Антон так расстроился, что потерял представление о действительности и даже сказал:

– Не дам!

Но и я, и Шере, и вся общественность колонии столь сурово и энергично осудили поведение Братченко, что лошадей пришлось дать. Дерюченко выслушивал разглагольствования Антона терпеливо и уговаривал его, сохраняя прежнюю сочность и великолепие выражений:

– Позаяк ця справа вымагае дужэ швыдкого выришення, нэ можна гаяти часу, шановный товарыщу Братченко.

Антон орудовал математическими данными и был уверен в их особой убедительности:

– За акушеркой пару лошадей гоняли? Гоняли. Акушерку отвозили в город, тоже пару лошадей? По-вашему, лошадям очень интересно, кто там родит?

– Але ж, товарищу…

– Вот вам и «але»! А вы подумайте, что будет, если все начнут такие безобразия!..

В знак протеста Антон запрягал по родильным делам самых нелюбимых и нерысистых лошадей, объявлял фаэтон испорченным и подавал шарабан, на козлы усаживал Сороку – явный признак того, что выезд не парадный.

Но до настоящего белого каления Антон дошел только тогда, когда Дерюченко потребовал лошадей ехать за роженицей. Он, впрочем, не был счастливым отцом: его первенец, названный им несколько поспешно Тарасом, прожил в родильном доме только одну неделю и скончался, ничего существенного не прибавив к истории казацкого рода. Дерюченко носил на физиономии вполне уместный траур и говорил несколько расслабленно, но его горе все же не пахло ничем особенно трагическим, и Дерюченко упорно продолжал выражаться на украинском языке. Зато Братченко от возмущения и бессильного гнева не находил слов ни на каком языке, и из его уст вылетали только малопонятные отрывки:

– Даром все равно гоняли! Извозчика… спешить некуда… можна гаяты час. Все родить будут… И все без толку…

Дерюченко возвратил в свое гнездо незадачливую родильницу, и страдания Братченко надолго прекратились. В этой печальной истории Братченко больше не принимал участия, но история на этом не окончилась. Тараса Дерюченко еще не было на свете, когда в историю случайно залепилась посторонняя тема, которая, однако, в дальнейшем оказалась отнюдь не посторонней. Тема эта для Дерюченко была тоже страдательной. Заключалась она в следующем.

Воспитатели и весь персонал колонии получали пищевое довольствие из общего котла колонистов в горячем виде. Но с некоторого времени, идя навстречу особенностям семейного быта и желая немного разгрузить кухню, я разрешил Калине Ивановичу выдавать кое-кому продукты в сухом виде. Так получал пищевое довольствие и Дерюченко. Как-то я достал в городе самое минимальное количество коровьего масла. Его было так мало, что хватило только на несколько дней для котла. Конечно, никому и в голову не приходило, что это масло можно включить в сухой паек. Но Дерюченко очень забеспокоился, узнав, что в котле колонистов уже в течение трех дней плавает драгоценный продукт. Он поспешил перестроиться и подал заявление, что будет пользоваться общим котлом, а сухого пайка получать не желает. К несчастью, к моменту такой перестройки весь запас коровьего масла в кладовой Калины Ивановича был исчерпан, и это дало основание Дерюченко прибежать ко мне с горячим протестом:

– Не можно знущатися над людьми! Де ж те масло?

– Масло? Масла уже нет, съели.

Дерюченко написал заявление, что он и его семья будут получать продукты в сухом виде. Пожалуйста! Но через два дня снова привез Калина Иванович масло, и снова в таком же малом количестве. Дерюченко с зубовным скрежетом перенес и это горе и даже на котел не перешел. Но что-то случилось в нашем наробразе, намечался какой-то затяжной процесс периодического вкрапления масла в организмы деятелей народного образования и воспитанников. Калина Иванович то и дело, приезжая из города, доставал из-под сиденья небольшой «глечик», прикрытый сверху чистеньким куском марли. Дошло до того, что Калина Иванович без этого «глечика» уже и в город не ездил. Чаще всего, разумеется, бывало, что «глечик» обратно приезжал ничем не прикрытый, и Калина Иванович небрежно перебрасывал его в соломе на дне шарабана и говорил:

– Такой бессознательный народ! Ну и дай же человеку, чтобы было на что глянуть. Что ж вы даете, паразиты: чи его нюхать, чи его исты?

Но все же Дерюченко не выдержал: снова перешел на котел. Однако этот человек не способен был наблюдать жизнь в ее динамике, он не обратил внимания на то, что кривая жиров в колонии неуклонно повышается, обладая же слабым политическим развитием, не знал, что количество на известной ступени должно перейти в качество. Этот переход неожиданно обрушился на голову его фамилии. Масло мы вдруг стали получать в таком обилии, что я нашел возможным за истекшие полмесяца выдать его в составе сухого пайка. Жены, бабушки, старшие дочки, тещи и другие персонажи второстепенного значения потащили из кладовой Калины Ивановича в свои квартиры золотистые кубики, вознаграждая себя за долговременное терпение, а Дерюченко не потащил: он неосмотрительно съел причитавшиеся ему жиры в неуловимом и непритязательном оформлении колонистского котла. Дерюченко даже побледнел от тоски и упорной неудачи. В полной растерянности он написал заявление о желании получать пищевое довольствие в сухом виде. Его горе было глубоко, и он вызывал всеобщее сочувствие, но и в этом горе он держался как казак и как мужчина и не бросал родного украинского языка.

В этот момент тема жиров хронологически совпала с неудавшейся попыткой продолжить род Дерюченко.

Дерюченко с женой терпеливо дожевывали горестные воспоминания о Тарасе, когда судьба решила восстановить равновесие и принесла Дерюченкам давно заслуженную радость: в приказе по колонии было отдано распоряжение выдать сухой паек «за истекшие полмесяца», и в составе сухого пайка было показано снова коровье масло. Счастливый Дерюченко пришел к Калине Ивановичу с кошелкой. Светило солнце, и все живое радовалось. Но это продолжалось недолго. Уже через полчаса Дерюченко прибежал ко мне, расстроенный и оскорбленный до глубины души. Удары судьбы по его крепкой голове сделались уже нестерпимыми, человек сошел с рельсов и колотил колесами по шпалам на чистом русском языке:

– Почему не выданы жиры на моего сына?

– На какого сына? – спросил я удивленно.

– На Тараса. Как «на какого»? Это самоуправство, товарищ заведующий! Полагается выдать паек на всех членов семьи, и выдавайте.

– Но у вас же нет никакого сына Тараса.

– Это не ваше дело, есть или нет. Я вам представил удостоверение, что мой сын Тарас родился второго июня, а умер десятого июня, значит, и выдайте ему за восемь дней…

Калина Иванович, специально пришедший наблюдать за тяжбой, взял осторожно Дерюченко за локоть:

– Товарищ Дерюченко, какой же адиот такого маленького ребенка кормит маслом? Вы сообразите, разве ребенок может выдержать такую пищу?

Я дико посмотрел на них обоих.

– Калина Иванович, что это вы все сегодня!.. Этот маленький ребенок умер три недели назад…

– Ах да, так он же помер? Так чего ж вам нужно? Ему теперь масло, все равно как покойнику кадило, поможет. Да он же и есть покойник, если можно так выразиться.

Дерюченко злой вертелся по комнате и рубил ладонью воздух:

– В моем семействе в течение восьми дней был равноправный член, и вы должны выдать.

Калина Иванович, с трудом подавляя улыбку, доказывал:

– Какой же он равноправный? Это ж только по теории равноправный, а прахтически в нем же ничего нет: чи он был на свете, чи его не было, одна видимость.

Но Дерюченко сошел с рельсов, и дальнейшее его движение было беспорядочным и безобразным. Он потерял всякие выражения стиля, и даже все специальные признаки его существа как-то раскрутились и повисли: и усы, и шевелюра, и галстук. В таком виде он докатился до завгубнаробразом и произвел на него нежелательное впечатление. Завгубнаробразом вызвал меня и сказал:

– Приходил ко мне ваш воспитатель с жалобой. Знаете что? Надо таких гнать. Как вы можете держать в колонии такого невыносимого шкурника? Он мне такую чушь молол: какой-то Тарас, масло, черт знает что!

– А ведь назначили его вы.

– Не может быть… Гоните немедленно!

К таким приятным результатам привело взаимно усиленное действие двух тем: Тараса и масла. Дерюченко с женой выехали по той же дороге, что и Родимчик. Я радовался, колонисты радовались, и радовался небольшой клочок украинской природы, расположенный в непосредственной близости к описываемым событиям. Прекратилось пение «украинських писэнь», и во всей колонии остался только один портрет Шевченко. Но вместе с радостью напало на меня и беспокойство. Все тот же вопрос – где достать настоящего человека? – сейчас приступил с ножом к горлу, ибо во второй колонии не оставалось ни одного воспитателя. И вот бывает же так: колонии имени Горького определенно везло, я неожиданно для себя натолкнулся на необходимого для нас настоящего человека."
Tags: Iмперскiя извѣстiя, В эфире фельдмаршал, Украина
Subscribe

promo ru_polit april 1, 2020 00:00
Buy for 80 tokens
Пройдите обучение и получите пакет акций стоимостью до 25 000 ₽. Подробности по ссылке на сайте Тинькофф.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments