katmoor (katmoor) wrote in ru_polit,
katmoor
katmoor
ru_polit

Category:

5.Советофилия как социальная некрофилия.

Для описания умственной разрухи, торжествующей ныне в головах истосковавшихся по «лучшей в мире стране», существует слово, часто употребляемое без разумения: изуверство. Изуверство – это не жестокость, это упорство в искажении веры, приводящее к жестокости. Чем злостнее упорство, тем изувер и жесточе, и дальше от истины. Есть и близкое слово с иным оттенком – изверенность, отнюдь не синонимичное разуверенности. В изверенном вера слабеет и теряет черты системы убедительной для него самого, но страсти его это лишь распаляет.

К моменту революции Россия была заметно левой страной. Практически все её политические силы (включая ошельмованный «царский режим» и не менее ошельмованных черносотенцев) выступали с прогрессистских и социально-ориентированных позиций. Большевистское социал-изуверство, вроде бы стремившееся покончить с бедностью и другой несправедливостью, сначала покончило с достатком, а потом выжимало постное масло из нищих. Сегодняшняя постмортальная советофилия – изуверское искажение советской идеологемики, и без того коллажной, уродливая мутация и без того бесплодной постсоветской «ностальгии».



Чтобы понять происходящее сегодня с советским мировоззрением, правильнее принять за время его формирования хрущёвскую «оттепель». Советский миф, переживший перестройку, сложился из опыта людей, заставших, разумеется, «37 год», войну и послевоенный апогей сталинизма, но немалую часть этого опыта отрицавших. Думаю, Евтушенко, начинавший карьеру абсолютно сталинским поэтом, написал «Умирают в России страхи…» отнюдь не только из желания угодить хрущёвским идеологам. Роммовский Ленин страшен: его наслушиваются, чтобы колоть, рвать, крошить черепа. Ленин из фильма «Они были первыми» (1956) – симпатичный отец-основатель, на его реплики отвечают улыбками.

Советская диктатура, основанная в 1917 году, в 1953-1956 гг. «пошла на вечер». Выражаясь терминами теории Льва Гумилёва, послеоктябрьские 10-е и 20-е – её «подъём», сталинизм – фаза «перегрева», хрущёвщина – фаза «надлома», брежневизм – плодовитая и покойная «инерционная фаза». В 80-е, хотя СССР отнюдь не во всём сдавал и ужимался, сам режим, его идеология вступили в полосу «обскурации» – физического вымирания, расточения в стороны, превращения остатков в слабосильный и слабовольный реликт.

Закономерно, что на рубеже 80-х – 90-х верные режиму стремительно превратились в реликт, а идеология рассыпалась на множество противоречивших друг другу и «недокрученных» доктрин. Экс-верноподданные персонажи вроде Нины Андреевой и Сажи Умалатовой оказались маргиналами даже в пёстрых рядах «народно-патриотической оппозиции». Впрочем, их кочетовский сталинизм и в предперестроечное время был бы маргиналией – а идеологов, системно воспроизводивших идеологию «развитого социализма», попросту не было слышно, хотя к благам оного желали вернуться даже недавние ниспровергатели советчины. При этом ведущие публицисты и мыслители, стоявшие на позициях «народных патриотов», проповедовали взгляды, кои в предперестроечное время не только нельзя было выдать за официоз, но и вряд ли бы удалось хоть где-нибудь «протащить».

Однако советская мифология, картина мира, в которой жили советские граждане 60-80-х гг., была значительно моложе, чем советский режим. Зародилась она уже в послевоенное время: победа 1945 года стала для переживших войну реальной точкой отсчёта. Подъём её скорее пришёлся на вторую половину 50-х (когда вокруг 40-летия Октябрьской революции творилась новая версия революционных событий, а их персонажи приобретали более человечную физиономию) и продолжился космическими 60-ми.

В 90-е она пережила серьёзный надлом, но не умерла. Примечательно, например, что кинотрилогия про «Неуловимых» лишь с 1991 г. стала регулярно ротироваться на ТВ, особенно в дни октябрьской годовщины, и «вошла в каждый дом». Постепенная смена поколений, уход из жизни людей, помнивших, «как оно было при Сталине-то» и, тем более, как было хотя бы в 20-е, усилил позиции тех, кто нападал на «антисоветчину», опираясь лишь на всё менее давний опыт «развитого социализма», с натяжкой представляемый как линейно-поступательный прогресс. «Развитой путинизм» подарил советской мифологии второе дыхание, позволил собрать богатейший по объёму, хотя довольно скудный по сюжетам винтаж.

И вот на глазах наших сущность эта, по мере дряхления остатков «советского народа», перерождается в нечто крайне агрессивное и по-своему весьма живучее, но не более живое, чем раковая опухоль, что либо будет вырезана, либо убьёт носителя.

Необольшевизм – это зримое перерождение позднесоветского взгляда на мир, вызывающее ассоциации не столько с обычными инфекционными заболеваниями, сколько с прионными, развивающимися вследствие каннибализма: ближних кушать нельзя ни коровкам в виде костной муки, ни людям в виде ритуальной убоины – что-то свихнётся в обмене веществ и мозги дырками пойдут. Слёзки «красных снежинок» о «поротых на конюшне» быстро переходят в циничные рассуждения о правильности массовых убийств и осознанного стратоцида.

Если советскую систему невозможно воспроизвести при всём желании, даже когда идеей этой больно почти всё общество, включая власти, то удержать необольшевизм в пределах приличия, сделать его пригодной для жизни, хотя бы относительно конструктивной системой взглядов невозможно без государственного Прокрустова инструментария. Советская мифология превратилась в дикую охоту, из конца в конец носящуюся над истерзанной Русью.

С подсевшими на истерическую демагогию новых красных можно спорить, вразумлять их, просвещать, взывая к разуму и совести, но ни о каком согласии с их усугубляющимся безумием речи быть не может, а мысль о примирении кажется невероятной и нетерпимой им самим. Примирение с необольшевизмом – такая же абсурдная толерантность, как христианское примирение с храмоборцами в арафатках и борцухами в халифатках. Можно было соблюдать «великое водное перемирие» с теплохладными советскими патриотами, сознававшими, что советская система всё равно проиграла, а Россия остаётся. Но как примиряться с людьми, удовлетворящимися только в случае, когда им позволят побивать камнями тех, кто не согласен, что побивать камнями нужно и правильно? И как соглашаться с теми, кто сам при этом толком не знает, кого именно и ради чего именно следует побивать камнями? Необольшевики ничтоже сумняшеся желают страшных казней даже тому, кто выражает с ними согласие в форме неполной или просто им непонятной.

Советофилия сегодня – это социальная некрофилия. Сегодняшние красные прут густыми колоннами, но это шествие живых мертвецов. Примиряться не с кем. Цель у них одна: всё некрасное убить и сделать красным. На меньшее они не согласятся. И не стоит ссылаться на терпимый опыт жизни в обжитом и увядавшем Советском Союзе.

Можно побыть в опасном мире с уставшей кидаться злой собакой, но нельзя подружиться с собакой взбесившейся. Можно осторожно примиряться с близостью опасного зверя, но нельзя находиться рядом с разлагающейся тушей.

Советскую идеологию под конец не замечали или понимали навыворот. Белые в кино были чужими для детей и привыкших к «Чапаеву» идейных стариков – остальные разумели, что, как минимум, «и там, и там были русские люди». Попытка при свободе слова разобраться, что такое «ленинские нормы», кем были все эти Тухачевские и Бухарины, распространила понимание, что ленинские нормы – такая же мерзость, как и сталинские, а Ленин с Дзержинским и были основателями «ежовщины» и «бериевщины». Но попытка втащить в дом со двора гниющую мертвечину, наглодаться падали – вряд ли полезна для постижения тайн жизни и смерти. Трупный яд для падальщиков не опасен, для людей – смертелен.



Tags: Бешеный филолог
Subscribe
Buy for 80 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments